Алексей Кручёных
Лирические циклы
1932–1949
Сборник стихов
© Книгоиздательство «Гилея», составление, подготовка текстов, комментарии и примечания, 2025
* * *
От составителя
В этом выпуске «Неизданного Кручёных», следующем за изданием поэм, публикуется несколько составленных автором стихотворных серий, которые были обнаружены в архивных фондах. В него не вошла довольно большая подборка текстов «Ирина в снегу» (1931–1933), до конца не выстроенная и содержащая целый ряд недоработанных, а также случайных вещей (к тому же она частично пересекается с воспроизводимой здесь «Книгой ирианной»). Отдельные стихи из двух разных её вариантов будут добавлены к нашим следующим публикациям. В свою очередь, в сборник не удалось включить машинопись «Стихи Ирине» (1932), хранящуюся в Государственном музее В.В. Маяковского. На просьбу с ней ознакомиться мне и моему коллеге был дан отказ, обоснованный тем, что «материалы Кручёных закрыты для доступа исследователей, так как попадают в сферу научных интересов музея». Остаётся надеяться, что спрятанные от посторонних глаз автографы рано или поздно будут изучены и обнародованы – либо сотрудниками этого учреждения, либо кем-то ещё. Впрочем, немалое количество разных «Иринных» стихов мы нашли за пределами упомянутых циклов – они также будут напечатаны в ближайшем выпуске.
Когда сборник был уже сформирован, в одной из многочисленных рабочих тетрадей поэта мы наткнулись на несколько черновых записей мая 1932 года, объединённых общим названием «Косой дождь». Название этого лаконичного и сочинённого почти мгновенно поэтического цикла перекликается с известными строками Маяковского, а его содержание отражает идейные противостояния тех лет. «Косой дождь», появившийся буквально на переломе литературных эпох, и открывает нашу книгу.
С. К.
Косой дождь
6 стихов
Холод на пароме
6 утра
6 стихов
6 минут творенья!
Перестаёт гонг,
обрушиваются
у крепыша
туманные[1] нервы!
Я знаю одно
(для заметки!):
как скрипят позвоночником
переправы весенние!..
Тре-те-те
ти-ти-ти —
«Рембрандт – светотень…»
Рембрандт – светотень,
Гойя – напряжённый ужас
(регистратор сокровищ чужих!!)
Домье – люди/фигуры змеистые.
Только форма жива[2] —
зеленеют ярчайшие
листики!
Если форма вял а —
не спасут её
никакие марксизмы!
Так я,
запершись в сундуке/пустоте
заостряю
косые рифмы!
Пусть и меж
растут мои книги!
«Так, голая техника?..»
Так, голая техника?
Бунт? анархизм?
Но вот что чудно:
глядите, сейчас
выпалзывают перед вами
белоголовые[3] бандиты:
бесконечные вóоды Бальмонта.
«Пройдут огурцы, помидоры…»
Пройдут огурцы, помидоры,
коровы.
Кролики тенью проскачут…
Единое прочно:
новые формы
навсегда[4] осветят
тёмные здания.[5]
«Косой дождь…»
Косой дождь
весенних рифм —
за ним
в разлив
бурлящее солнце.
Смотри, разиня, —
образца
не увидишь
тоньше!..
Книга ирианная
Лириника 1932–1933 гг.
«Книга ирианная». Титульный лист (РГАЛИ, фонд А. Кручёных)
«О, Настя, Настя!..»
О, Настя, Настя!
Забудь и не зови.
И не тащи меня
на ложе страсти,
именуемое
кобыла любви!
Уже вторую неделю
я в мыслях об Ирине
горю и холодею…
Приступ дерзкий
Ради сердца кремнистого
разгорайся сильнее,
острее гори,
моих мыслей
криминалистика.
Пускай, Арина,
в твою ноздрину
выжжется
огнистое кольцо
нашего колюче-дикарского монисто.
Для твоих глаз,
распухших до ужаса,
всю ночь
водьём, ледоломом,
чесоткой
мозги мои пучатся, —
и всё зазря!
Браслетки – к чёрту!
Всё, Ирина, для тебя, Ирина,
бессмыслица,
и всё, Ирина, не нужно,
как вышедшая, Ирина, из моды, о, Ирина,
на Петрине
дважды и трижды
витрина-смотрина
тряпья…
«Мы не астрономы, Ирина!..»
Мы не астрономы,
Ирина!
Только на рассвете
после бессо[нной] ночи
с нами разговаривают звёзды.
Сирена!
Только перед смертью
мы слышим твой голос —
рокочут высокие гимны.
Ирита!
Что же нам делать,
если оба погибаем
от острых нарывов
бессонницы,
и не выносим
пыльного топота
суесловия?!
«Ирина, Ни грамма прокисшего маргарина!..»
Ирина!
Ни грамма прокисшего маргарина!
Никаких дьявулей!
Дон-Жуан – издохни!..
Эй, рыцарь, главарь и главбум —
держись.
Ягодишку эпизода
не превращай —
в жизнь!..
«Лунная хвоинка, Ирина!..»
Лунная хвоинка, Ирина!
Занозив глаз,
взъерошив подушку бессонницей,
из зубовного скрежета,
треска искр,
тон-чай-шей строчкой,
как галстук крепдешиновый,
я расшил для тебя
ин-ди-ви-ду-аль-ней-шу-ю книгу!
Читай
в лимонный засос
это
единокнижие Иринное!
«Зачем езда в далёкие края…»
Зачем езда в далёкие края,
когда Иран миров
чудес Арина здесь?
Её планетно-ясные глаза
насторожённее,
чем первой осенью
в тигриных пятнах
лес.
И где она —
дремучий чукча,
самум араб
и могикан айнос.
Разбейте гордые витрины!
Носом в осколки вопьётесь…
Это не сахар и не картошка:
на целый мир —
одна Ирина!
Какое ж, к чёрту,
тут планирование!
На талон не
